Жюстина




Конечно, это надо читать там, где это написано, чтобы аромат строк совпадал с горьковатым запахом зелени, рыбы и раскаленной пыли. Чтобы строки уносящие тебя от реальности возвращали бы к ней же. Уехать в Александрию на север Африки и прочитать все четыре книги, не торопясь. А не глотать прыгающие строки сквозь слезы с айфона в метро.

"Эти рандеву с несчастными созданиями, доведенными до последней крайности, бывают занятными, пожалуй даже трогательными. Однако собственные чувства мне более не интересны, и дамы приходят ко мне как тени на экране, лишенные объема и веса. " С женщиной можно делать только три вещи, - сказала как-то Клеа. - Ты можешь любить ее, страдать из-за нее и превращать ее в литературу". Я потерпел фиаско на всех трех фронтах одновременно.

Есть мгновения значимые для писателя, не для любовника - они то и длятся вечно. Ты можешь возвращаться к ним в памяти раз за разом или использовать их как фундамент и возвести на нем часть жизни - свое письмо. Ты можешь искажать их словами, но тебе не дано их испортить.

Сам воздух сумеречных улиц был словно заряжен ароматом его стихов, по капле отцеженых из пережитых им неуклюжих, но дарующих радость романов, - эта любовь, быть может, и была куплена за деньги, и длилась лишь несколько минут, но его стихи обрекли ее на вечность - так свободно и нежно присваивал он каждый миг, заставляя его сиять каждой гранью."

магазин Жизни

Теперь, когда уже поздно и магазины Жизни закрыты, он стал жалеть, что так и не купил книги, о которой всегда мечтал; что ни разу не угодил в железнодорожное крушение, землетрясение, пожар; что не увидел Дацзяньлу в Тибете, не слышал стрекота синеперых сорок в ветвях китайской ивы; что не заговорил с той школьницей с бесстыдными глазами, невесть куда державшей путь через пустынную поляну; что не засмеялся, когда неуклюже пыталась пошутить застенчивая дурнушка, и другие промолчали тоже; что упускал возможности, поезда, намеки; что не подал монетки старику уличному музыканту, который туманным днем, в позабытом городе, сам для себя наигрывал вибрирующую мелодию на скрипке.

Владимир Набоков, "Истинная жизнь Себастьяна Найта"

чи-тать!

Пытаюсь заново. Увязаю в поэтичности Даррела но иду вперед.



" Что до меня, я ни счастлив, ни несчастлив: парю, подобно волоску или перышку, в туманных потоках памяти. Я говорил о бесполезности искусства, но ничего не сказал о том облегчении, которое оно способно принести. Утешение, которое я нахожу в такого рода работе ума и сердца состоит в следующем: только здесь, в молчании художника или писателя, реальность можно перестроить, переработать и заставить повернуться значимой стороной. Обычные наши поступки суть не что иное как дерюга, под которой сокрыто златотканое покрывало - источник значений. Нас, художников, здесь ожидает счастливая возможность примириться посредством искусства со всем, что ранило и унижало нас в обыденной жизни, и не бежать от судьбы, как пытаются делать обычные люди, но заставить ее пролиться истинным живым дождем - воображением. Иначе зачем бы мы мучили друг друга? Нет, благое отпущение коего я ищу и которое, возможно, и будет мне даровано.

Слова, что возникают на бумаге, напоминают - вкусом? запахом? - тех, о ком они - их дыхание, кожу, голоса, - и оборачивают их в податливый целофан человеческой памяти. Я хочу, чтобы они снова жили, хочу до той самой степени, где боль становится искусством... Может, даже пробовать бессмысленно, не мне судить. Но пробовать стоит."

про уязвимость

Вера Шенгелия: Трудно не быть богом

Каждый, кто пытался рассказать на русском языке откровенную и нежную историю в публичном пространстве – написать текст в журнал, например, или в собственный блог, знает, как сложно это сделать. Я не могу вспомнить практически ни одного такого текста про чей-нибудь развод  или депрессию, про чье-нибудь падение – одним словом, ни про одну ситуацию,  когда человек был слаб и уязвлен и при этом пытался быть откровенным 

 
очень про меня